Ария Пурмитты

Тема в разделе "Квенты", создана пользователем Олд из чата, 3 дек 2020.

  1. Олд из чата

    Олд из чата Пользователи до 1000

    81
    2.788
    83
    Пролог​


    Железная дорога пересекала центральную улицу производственного сектора Сити-17; она тянулась на много километров от станции на запад и на восток, и была стиснута с обеих сторон на протяжении всей своей длины вонзающимися в задымлённое смогом небо каменными серыми и серо-зелёными шпилями, являющими собой высокие здания различных фабрик и заводов, соседствующих с ещё более задымляющими небесную гладь, полностью сокрытую в этом районе от глаз его жителей густым чёрным дымом, отходами переработки мусора или отходами производства, грязно-коричневого цвета кирпичными трубами, выходящими из тех же самых зданий.


    Составы то и дело трогались со станции, отправляясь в соседствующие сектора, индустриальный и центральный, чтобы перевезти продукцию или сырьё, производимое на местных предприятиях; иногда они задерживались для ремонта, который осуществлялся сотрудниками технического департамента гражданского союза рабочих, имевшего своё начало в индустриальном секторе Сити-17, где предприимчивые граждане организовали и стабилизировали сначала работу технического отдела, синхронизировали её с рабочими цехами по переплавке вторсырья, а затем зарекомендовали себя в полной мере перед городской администрацией, что практически сделало департамент отдельной от гражданского союза рабочих структурой, но только в этом, производственном секторе, потому что тамошний совет лоялистов и в особенности отдельные личности, временно возглавлявшие местный офис гражданского союза, не одобрили отделение техников от структуры ввиду возможного конкурирования двух самостоятельных организаций; постоянно проходили работы по погрузке и разгрузке вагонов, проводимые тем же техническим департаментом союза рабочих; было шумно, тесно и неудобно находиться на станции, а на самой железной дороге и вовсе запрещено.


    Мизерный оттенок выделявшегося цветом голубизны окуляров порядка на этот заляпанный чёрно-белыми красками холст городской, более того, производственной суеты наносили охранявшие станцию офицеры гражданской обороны, вооруженные вверенными им руководством города электрошоковыми дубинками – символами власти, силы и инструментами запугивания – замаскированные масками-противогазами, для того чтобы уберечь свои лёгкие от городского смога или для того чтобы уберечь свои собственные мысли от нежелательных рассуждений о доброте, гуманности и прочих ненужных настоящему коллаборационисту качествах, личности; мысли эти всплывают в голове, когда ты смотришь в глаза человеку, подверженному мучению и издевательству со стороны сотрудников охраны правопорядка послевоенной Земли, а этот человек – в твои; однако, закрывая лица масками, сотрудники гражданской обороны точно так же закрываются от стыда и угрызений совести за то, что они делают с жителями своего города, лишь услышав приказ старшего по званию о задержании, перевоспитании, отсечении.


    Пассажирские вагоны на станции тоже присутствовали, но появлялись они намного реже грузовых: мало кому удавалось легальным образом выбраться из этого сектора по железной дороге и мало кто хотел по собственной воле здесь оказаться, поэтому от станции изредка отходил вагон, в котором сидели несколько высокопоставленных лоялистов, исчерпавших свои возможности в этом секторе и отправляющихся в соседние – кто в центральный, а кто в индустриальный; чаще приходили вагоны, под завязку набитые отбросами соседних секторов, которым не посчастливилось отправиться на отработку своих прегрешений перед Альянсом в производственный сектор. Они-то и составляли основную серую массу жителей этого города.


    Но как на ночном небе можно ненароком зацепиться взглядом за чуть более яркую, чем все остальные, звезду, так и здесь, в этом городе, среди тысяч безмозглых, бесполезных, ведомых лишь животными инстинктами, необходимостью удовлетворять свои физиологические потребности и страхом, страхом, страхом за свою жизнь мужчин и женщин разных сортов, но одного цвета, вкуса и качества оказалось несколько по-настоящему горячих сердец, способных мыслить и желать чего-то кроме еды, воды, статуса…


    Один из них, Громов Сергей Романович, бледнолицый с измученным взглядом горящих голубых глаз, заключённых в строгие черты его худощавого экрана, высокий мужчина в возрасте примерно тридцати лет сейчас стоял на краю решетчатого помоста, выходящего с железной дороги в переулок между швейной и обувной фабриками и представляющего своеобразную площадку для погрузки различного рода товаров и сырья на подходящие к этому месту составы, но на данный момент не функционирующего и по сути являющегося местом, где некоторый индивид, замученный постоянной рутиной и тяготами жизни в производственном секторе, мог бы позволить себе провести несколько времени наедине с собой, и, несмотря на довольно-таки примечательное и неизбежно привлекающее к себе всякое, даже очень хорошо сосредоточенное на чем-либо, внимание обстоятельство, голова его была занята совершенно отвлеченным от этого самого обстоятельства мыслями; он думал о том, как хорошо было бы сейчас выпить стакан водки и закусить черствым хлебом, сидя в компании старых, замученных после смены на фабрике работяг в жилом блоке района, забитого оными, находившегося в паре километрах от места, где все они ежедневно трудились на благо общества коллективистов, процветающего под знамёнами Альянса; он не мечтал увидеть чистое голубое небо, укрытое одеялом густого всепоглощающего чёрного дыма, не возжелал ни ранее, ни сейчас же лечь на зелёную свежую травку и обжечься золотистыми лучами солнца: ему этого было не нужно, ведь это так некомфортно в условиях тоталитарного правительства Союза Вселенных, а он сейчас, в то время как визави его являлся полностью обмундированным сотрудником следственного подразделения гражданской обороны, одетым в чёрный китель с янтарными обозначениями на груди и рукавах, серые служебные штаны, кирзовые сапоги и плотно пошитые резиновые перчатки, о которые сейчас, вот только что, скрипнула рукоять револьвера, направленного прямо на Громова, желал лишь комфорта. Комфорта не было, и его взгляд остановился на дуле пистолета. Громов громко сглотнул слюну. Держался уверенно. Подняв руки и отстранившись, насколько это было возможно, к ржавой металлической перегородке, он спокойно дожидался своей участи. Та не заставила себя долго ждать.


    Прозвучал выстрел…


    Глава 1

    Удовольствие​


    Дьявольский вопль паровых машин, от которого воздух буквально вибрировал, искажался, превращаясь в бесцветное раскаленное марево, то и дело вонзался в уши всех тех, кому не посчастливилось оказаться на производстве, этом адовом месте, где кровь и пот, смыкаясь в один поток, омывают тела измученных рабов.


    Да-да, именно рабов, ведь иначе граждан, попавших в цех по изготовлению рельс, не назовешь от слова совсем. И рабы эти день и ночь, с перерывами, разве что, только на сон, пищу да туалет, выполняли одни и те же действия, словно шестеренки в некоем адовом механизме.

    Рабы делились всего на три типа, из которых по убыванию сложности шли следующие: орудующие молотом, орудующие клином и погрузчики-переносчики, те, кто отделался самой легкой участью, работая вдали от огня. Раскаленные добела рельсы шли по конвейеру, после чего останавливались строго по времени, поровну распределенному. В момент остановки в специальную выемку вставляли клин, по которому орудующие молотом обрушивали шквал ударов. Готовый кусок рельса, отсеченный рабами, шел дальше по конвейеру на склад, откуда погрузчики-переносчики паковали его в грузовые отсеки вагонов и отправляли по железной дороге туда, где она еще не проложена. Таким образом Альянс все сильнее и сильнее сковывал Землю в свои железнодорожные путы, душил ее выхлопами проезжающих по ним машин, губил ее, не оставляя и тени на спасение из-под сатанинского гнета.

    Производство шло своим чередом. Рабы потели, стонали и медленно стачивали свои жизни, как стачиваются по уже вышеописанной аналогии шестерни в механизме. И как бы не было скверно, но и в этом и без того убогом месте имелся свой дьявол, вселяющий ужас в сердца рабов одним лишь своим номером. И все рабы говорили так, что, если дьявол сойдет на землю да станет сотрудником гражданской обороны, ему дадут номер четыре-нуль-три.

    Небо в окнах словно побагровело и почему-то казалось, что наступила гробовая тишина. В замочной скважине подсобного помещения прогремел ключ. Вот она вышла из подсобки, и все сразу насторожились. Вот она начала потягивать свой кнут, издавая на весь цех противный кожаный скрежет, и все сразу задрожали в поджилках, предвкушая беду. Вот она медленно подходит к покрывшимся мурашками рабам, и словно наслаждается этим долгим приближением, и все и вправду про себя молят Покровителей, чтобы она уже поскорее сделала то, что хочет, чтобы поскорее закончился этот кошмар, это ощущение приближающейся боли, отложить которую не в силах никто, чтобы закончились эти мучения от надвигающегося неизбежного, терзающего душу, рисующего в мрачном воображении кровавые сюжеты. Все, все до последнего боялись ее, кроме, разве что, одного, о котором мы поговорим позже.

    Неожиданный взмах руки и тяжелая кожаная плеть опустилась на оголенную спину потного раба, клин которого, что он так старательно сжимал в руках, чуть не выпал из тех, и все это сопровождалось не то визгом, не то мольбой о пощаде. Дьявол во плоти лишь довольно промычал и утвердительно помотал головой, после чего принялся избивать беднягу на той тонкой грани, когда он чуть не валился от боли, но все же мог продолжать работать. Так продолжалось недолго, ведь надо было обойти весь цех и поиграть так с каждым, что четыре-нуль-три и делала.

    Стандартная процедура извращенной натуры почти закончилась, как вдруг настала очередь того, самого, о котором упоминалось ранее. Злорадно усмехнувшись, дьявол, сильно замахнувшись перед этим, постаралась ударить так сильно, как только могла, при этом она громко простонала от усердия.

    Мужчина не дрогнул, словно не заметил удара. Более того, ни один мускул на его лице не дернулся, хотя, казалось бы, удар пришелся прямо на его спину. Видели бы вы его спину… Мускулы на ней, словно выточенные из бронзы, плавно переливались, блестящие от обильно выделяющегося вблизи огня пота, когда он заносил над головой молот, составляя перевернутый треугольник, и треугольник этот, испещренный множеством шрамов, мог заставить почувствовать ту боль, которую мужчина испытывал во время получения каждого шрама, лишь одним своим видом, и паутина шрамов этих густо покрывалась синеющими извне и переплетающимися в замысловатые узоры, словно корни старой вишни, венами и артериями.


    — Кулаков Пётр Захарович, номер девять-шесть-нуль-три-один… — Томно шептала девушка, кокетливо накручивая кончик кнута на пальчик. Не смотря даже не маску и общий гомон цеха, буквально каждый услышал, как громко она облизнулась, видимо, пуская слюни и балдея от того, что ощущала.

    И что же она ощущала, пока хлестала изо всех сил этот каменный истукан, спокойно продолжающий свою работу? И почему она ощущала именно эти чувства? Все очень просто: дьяволица всем сердцем, обожающим то, что противно человеческой природе, мечтала услышать крик или хотя бы стон стоящего пред ней мужчины, но сколько бы она не била и сколько бы сил не вкладывала в удар, он молчал, не позволяя ей получить желаемого. И это ощущение несгибаемости со стороны вожделенного объекта охоты, его упорность, нежелание покориться и даже ее собственная слабость пред ним, все это возбуждало каждую клетку ее женского тела. И за это она была благодарна, ведь никогда такого не чувствовала, когда била других рабов. Никогда не чувствовала, как ее распирает изнутри, как сильно бьется ее сердце, как в ее голову приходят странные мысли о том, чтобы упасть на колени и умолять раба издать хоть какой-нибудь звук, в котором промелькнет хотя бы капля боли. Словно умалишенная, она все свое время проводила с ним. Она потела не меньше, чем рабы, пока тщетно пыталась выбить из его легких какой-либо возглас. Громкие стоны бичевавшей заполняли цех, затмевая собой даже дьявольский вопль паровых машин. И вот, когда она уже валилась с ног от усталости, под самый конец смены, в ее сердце что-то екнуло и она решила впервые заговорить, глядя на своего любимого раба, дарившего ей столь противоречивые чувства.


    — Пётр… Пётр! — Соблазнительно рычала львица, подходя к нему ближе. Рука, облаченная в резиновую перчатку, легла на спину работающего мужчины, начиная ту слегка поглаживать.


    — Почему ты молчишь? Во мне такой сильный запал, как в патроне, но он все не детонирует, не выплескивает все, что во мне накопилось, наружу своими пороховыми газами.

    Пётр лишь на секунду остановился, нахмурившись, но потом продолжил взмахивать молотом. Поняв, что сболтнула лишнего, дьяволица вновь схватилась за кнут, тяжелый наконечник которого продолжил хлестать спину мужчины, однако впредь каждый удар был каким-то слабым, еле ощутимым, что было понятно не только ему, но и всему остальному цеху, судя по вялому звуку щелчка. Похоже, что она покорилась, и теперь так выказывала свою любовь, а также, что самое главное, не переставала получать...


    Глава 2

    Большое собрание маленьких людей​


    У всего есть две стороны: пока от инфернальных условий труда на производстве страдали простые граждане, лоялисты, сотрудники технического департамента и гражданского союза рабочих едва успевали считать прибыль от новых и новых поставок в самые дальние сектора. Городская администрация в последнее время особенно расщедрилась на пропаганду коллаборационизма, но не все души успели остервенеть в бесконечном потоке агитационных речей Доктора Брина и подобных ему тиранов. И в то время как бездумное большинство жадно поглощало информацию, предоставляемую СМИ, что полностью подконтрольно Альянсу, некоторые стали задумываться о необходимости таких мер.


    Сергей Романович, высокий и хорошо сложенный бледнолицый мужчина примерно тридцати лет с виду, тускло поблескивал глубоко посаженными голубыми глазами, в последнее время всё чаще застилаемыми шторами век. Угрюмое, бледное не то от болезни, не то от природы лицо его своими строгими, тонкими чертами полностью соответствовало дресс-коду: солидный однотонный костюм двойка серого цвета, из-под которого торчала белая рубаха с расстегнутою верхнею пуговицею. Он сидел в удобном черном кресле, укрытый от глаз надоедливых офисных клерков четырьмя стенами собственного кабинета, и с лицом, выражающим полную индифферентность, посасывал туго набитую сигару известной марки «Allianceboro», закинув обе ноги на угол рабочего стола, украшенного лишь мраморной статуэткой Доктора Брина, стеклянной пепельницей и дорогими настольными часами с корпусом из красного дерева и золотыми стрелочками, шустро бегающими по циферблату. Помимо этого, на столе лежал свежий выпуск газеты «Вестник», куда невольно упал взгляд одинокого руководителя отдела снабжения. Он в очередной раз прокрутил в голове недавно прочитанную им статью.


    «Очередное происшествие в цеху по производству рельс: работники завода устроили полномасштабную забастовку, в ходе которой несколько организаторов и поддерживающий мятеж инженер-смотритель технического департамента Петров были арестованы силами гражданской обороны. Не обошлось без жертв и со стороны стражей правопорядка. Сотрудница четыре-нуль-три, приставленная к производству, получила серьезные травмы от напавших на неё нарушителей, прежде чем основные силы, отряд гражданской обороны быстрого реагирования, подоспели к заводу.


    Администрация города в очередной раз благодарит гражданскую оборону за своевременное устранение очагов мятежа в нашем дорогом производственном секторе Сити-17. Отдельную благодарность получает гражданин Кулаков Пётр Захарович, который, несмотря на происходящий вокруг него хаос, в течение всего конфликта спокойно продолжал выполнение своего гражданского долга. Руководство технического департамента рассмотрело его кандидатуру и назначило его новым инженером-смотрителем в цеху по производству рельс. За такими сотрудниками лежит будущее технического департамента!»


    Поток мыслей Громова прервал неожиданный стук в дверь. Вслед за ним внутрь кабинета робко вошел менеджер в серой форменной куртке и сообщил своему руководителю, что его срочно вызывают на совет директоров, проводимый еженедельно по субботам в шесть часов вечера на шестом этаже офиса технического департамента. Тот сердито спровадил его с вестью, что скоро явится туда, и потушил сигару о дно пепельницы, после чего нехотя поднялся из своего кресла и широко развёл руками в стороны. Громов очень не любил посещать совет директоров, потому что его совершенно точно не привлекало общество тех людей, что на нём присутствовали: Панфил Калхано – высокомерный и себялюбивый человек, известный всему руководству своими бесконтрольными половыми связами с сотрудницами офиса, но никак не попрекаемый со стороны гражданской обороны ввиду своих связей с городской администрацией индустриального сектора, Лактионов Артём Тимурович – очень вспыльчивый и гневливый мужчина, способный очень долго таить обиду и в конце концов безжалостно разделаться со своим обидчиком, он часто нападал на Громова с требованиями умножить поставки алкогольной продукции в сектор, Лесных Евгений Михайлович – постоянно сдавленный весом собственного самобичевания, ненадежный ни в каких делах, обидчивый и сердитый на всех человек, скорбящий о потерянном прошлом и о происходящем настоящем, Джонатан Кофи – алчный и жадный, одновременно с этим пугливый всего происходящего вокруг мужчина с непрекращающимся в голове холодным расчетом, направленным на получение выгоды из чего угодно, но только не из честного труда, Валескин Павел Петрович – кучный мужчина, который всегда протирал платком своё вечно жирное лицо от подбородка до двух растущих почти до макушки залысин, обжора и чревоугодник, отвечающий за поставки продовольствия в производственный и индустриальный сектор, Мария Лурье – завистливая и очень стервозная личность, способная испортить настроение одним своим видом, но правая рука главного, положившего начало техническому департаменту генерального директора Аликс Смит, гордыня которой всегда опережала её на несколько шагов, она была женщиной статной, с командным голосом и мужиковатой внешностью; её все боялись и уважали, и эта была единственная терпимая для Громова личность в совете директоров, потому что она предпочитала мало говорить и много слушать, вступая лишь тогда, когда надо оборвать чей-то бессмысленный спор или подвести итоги собрания.


    Громов очень часто ассоциировал членов совета директоров с семью смертными грехами: блудом, гневом, унынием, алчностью, чревоугодием, завистью и гордыней. По пути следования в зал собраний на шестом этаже он в очередной раз прокрутил у себя в голове мысль об этом и впервые за день выдавил из себя что-то, похожее на улыбку. Громов вошел в зал, где его ждала череда скучных и однотипных вопросов о поставках продукции разных мастей из сектора в сектор и тому подобная ерунда, от которой он немыслимо устал за последнее время; он часто засыпал на работе, ничего не отвечал на какие-либо обвинения со стороны руководства, его голову даже не занимал большой риск быть уволенным. Всё, о чем он думал, это однообразие и повторяемость, с которыми проходит его жизненный цикл.


    Глава 3

    Внутри что-то сломалось​


    Ширликов, зашуганный лоялист, с трудом переплетающий между собой пару слов вялым языком, но прекрасно владеющий пергаментом и авторучкой, стоял и придурковато улыбался, наблюдая за тем, как сотрудник гражданской обороны проверяет очередной выпуск газеты «Вестник». А вот и вырезанный текст одной из статей:


    «На этом известия о эпидемии заканчиваются, уважаемые граждане индустриального сектора! Разве что напоследок я расскажу вам душераздирающую историю о несостоявшейся любви и тяжелой судьбе двух наших граждан, о которой я узнал в медицинском блоке от одного сотрудника, пожелавшего остаться инкогнито, и просьбу я его, как видите, выполнил.

    Покойная Элеонора, многоуважаемая сотрудница гражданского союза, которую вы могли чуть ли не день и ночь видеть за вахтой, была поражена болезнью вплоть до летального исхода. Тому виной постоянный контакт с гражданами, каждого второго из которых, по нашим подсчетам, коснулась болезнь, на вахте.


    Не секрет, что прекрасная Элеонора, несмотря на большое количество поклонников в нашем большом, но тесном секторе, все вечера проводила со своим лучшим другом, а точнее, как позже выяснилось, больше, чем просто другом, Петром Захаровичем, который, к сожалению, плохо себя зарекомендовал с момента прибытия в сектор. Впрочем, не важно, а важно то, что последний смерть своей возлюбленной перенес очень тяжко, стал замкнутым человеком. Поговаривают, что он совсем больше не говорит ни с кем, а данные сотрудникам гражданской обороны предъявляет поднятой перед их глазами своей CID-картой. А однажды, когда Петра Захаровича перевоспитывали за то, что он бездействовал (он просто стоял на месте, как мертвый, сразу после известия о смерти любимой, и так продолжалось в течение часа прямо перед медицинским блоком, где ему эту весть рассказали, и стоял он прямо до того момента, пока не подошел стоящий на посту), сотрудник гражданской обороны вдруг начал жаловаться стоящему поодаль старшему по рангу коллеге из технического отдела на то, что, мол, дубинка перестала выделять шоковый разряд при ударе. Тем не менее, внутри у последней все было в порядке, чего не скажешь про Петра, который не то, что не вскрикнул от нескольких ударов, но даже и глазом не повел. Видно сразу, мужчина потерял всякий смысл жить без любимой, и всё-всё, даже боль от пронзающего тело тока, больше его не волнует…»


    — Интересно… Ошибок, вроде, нет. Составлено недурно. Мужчину в конце жалко, конечно, но что значит «плохо себя зарекомендовал с момента прибытия в сектор»? — Сидящий в кресле фантом, бегло пролистав только что прочитанную газету, кинул ту на стол, на котором лежали его ноги, что он закинул для удобства, видимо, чувствуя себя большой шишкой в кабинете Ширликова.


    — Это очень… Очень интересная история! — Начинал возбужденный писака. — И я был этой истории свидетелем. Вы недавно в нашем секторе, наверное, потому и не слышали. В общем-то, однажды на Элеонору напала пара граждан, гнусных бандитов, целью которых являлся грабеж! Ширликов аж ударил по столу кулаком, скорчив недовольное лицо, но потом, вспомнив, с кем находится в помещении, ойкнул, после чего продолжил, виновато улыбнувшись. — А Петр Захарович набил им морды, извиняюсь за резкость. Разумеется, ему начислили очки нарушения и перевоспитали, однако с тех пор те двое всегда были вместе. В свободное от работы время, разумеется. А сейчас, когда Элеоноры нет, Петр сам не свой… Все работает и работает, спит да ест и больше ничего. Совсем потерялся парень… — Грустно вздохнув, писака развел руки в стороны.


    — Понятно… Нарушитель, значит. К слову, я в этот сектор для чего приехал. Мне же сказали, как раз-таки, найти пару нарушителей для работы в одном «прекрасном месте», а Петр как раз подходит. Терять ему все равно больше нечего. На этом вынужден откланяться, а газета… Газета хорошая, печать поставим, не волнуйтесь. — Рука, плотно обтянутая резиновой перчаткой, поднялась к гарнитуре, в то время как Ширликов довольно улыбался, забыв обо всем.


    Глава 4

    Два пути​


    Всякий человек, когда ему становится скучно, начинает замечать вокруг себя всё больше мелочей, на которые в обычном своём состоянии он не обратил бы внимания, и цепляться за них стальной хваткой в надежде наконец-то развеселить себя. Вот и Громов, устав от своей однообразной работы, постоянных схваток с бюрократией и прочей рутины, постепенно становился всё более запертым в себе для привычного, «нормального», но до скрипа зубов осточертевшего ему общества и отзывчивым, чутким по отношению к «другому типу людей», к тем самым простым рабочим на фабриках, к дворнику, которого он встречал каждое утро, когда выходил из дома на работу, и которому давал пятак жетонов на пиво, к консьержу, что вечно обитал в холле жилого блока, где он проживает, но редко обитает, с которым он теперь не просто здоровался, но часто оставался на его рабочем месте и заговаривался о чем-либо, однако более всех остальных ему запомнился другой человек, по-настоящему «другой».


    Уже две недели как Громов сменил маршрут от дома до работы на более длинный, но при этом свободный от надоедливых подлиз-псевдолоялистов, которым «просто по пути», приветливых, но всё же осточертевших официантов забегаловок и закусочных, что стояли рядом вдоль улицы, по которой он проходил к зданию офиса технического департамента, зато наполненный ужасными глазу «лоялиста» картинами, смотреть на которые Громов больше не брезговал: нет, он стал частью этих картин; нет, всё же это была одна большая картина; полотно поделено на две части: с одной стороны – светлый, теплый и солнечный пейзаж-утопия с высокими домами и горящими неоновыми вывесками различных увеселительных заведений, с улыбчивыми, сияющими своими прекрасными нарядами, добропорядочными гражданами-коллаборационистами, с другой – отвратительный глазу вид на грязные трущобы, в которых обитали недобропорядочные граждане, «страхолюды и мракобесы», роющиеся в мусоре в надежде найти хоть что-нибудь сколько-нибудь съестное, чтобы не умереть сегодня от голода и позволить себе завтрашнему голодать дальше в поисках того же, что он искал сегодня. Но, знаете, они тоже сияли. Без всякой аллегории: они сияли своими душами; пока лоялисты красовались одеждою, свет лился из глаз этих бедолаг, свет этот грел тех, на кого они смотрели, каким-то невиданным раньше образом помогая ему обрести внутри себя покой. И теперь Громов стал частью этого пейзажа, но он и сам должен был понимать, что человеку далекому от происходящего, смотрящему со стороны, будет непонятно, что это нелепое «пятно» на белом полотне тут делает, что эта сущность, напоминающая сутью своею белую ворону в стае черных воронов, грязного шакала в благородном львином прайде.


    Проходя по темным улицам, Громов всё чаще замечал на себе взгляды прохожих; несмотря на то что в этом районе патрули гражданской обороны были редкостью, он не испытывал страха, потому что в каждом взгляде чувствовал нечто иное, нежели ожидаемое любым другим человеком его типа; он не видел в глазах этих бедолаг ненависти или даже восторга – совсем непонятное для него выражение жалости чувствовал он, глядя на них. Эта жалость, к удивлению Громова, была направлена к нему же. Над этой задачей он бился каждый день вот уже две недели, и уже две недели как он, проходя по новому маршруту, заставал небольшую группу рабочих, утром заводимую на фабрику, а вечером выводимую оттуда. Первые дни он заставал их случайно, но потом его в них привлекла одна маленькая деталь. Маленькая деталь эта, словно будучи сделанной из самого плотного вещества на планете, была весомее любых стальных аргументов, приводимых ораторами коллаборационизма во вред простых рабочих. Эта маленькая деталь – улыбка на лице красивой женщины средних лет и невысокого роста с бледным худым личиком и самыми синими в мире глазами, часто зашторенными неаккуратной челкой из светло-русых волос. И хотя сама по себе эта улыбка ничего не значила как для человека Громовского типа, так и для Кулаковского, на фоне угрюмых, исстрадавшихся от нечеловеческой работы на фабрике лиц остальных людей эта лёгкая, светлая, женская улыбка, словно популярная лишь в узких кругах музыкальная группа, получала своего слушателя, и этим слушателем был Громов вот уже две недели. Он приходил сюда утром, когда шел на работу, и вечером, когда возвращался домой, чтобы ещё раз увидеть эту девушку и улыбнуться её взгляду, который так жаждал Громов хоть один раз в жизни ощутить на себе, на своём лице.


    Глава 5

    Как маленький

    Сказать по правде, суровая реальность наших дней далека от представлений среднестатистического обывателя какого-нибудь центрального или индустриального сектора. Она в корне отличалась и от грёз, порождённых умственной борьбой в голове Громова. Во всей красе эта суровая реальность предстала перед ним, когда однажды, возвращаясь с работы домой, он не увидел в стройном ряду выходивших из цеха рабочих той маленькой, но столь сильно, сколько возможно, зацепившей его детали – сияющей улыбки молодой и красивой женщины. Громов так привык видеть её изо дня в день, что отсутствие девушки попросту перевернуло его мир вверх дном. Он не понимал. Он не понимал, что случилось и как это исправить, словно в пьяном бреду сломивший ногу человек не понимал, отчего же ему так больно. Громов встал на месте в тот же момент, когда полностью осознал, что девушки не было в строю, и стал молча смотреть за расходившимися кто куда гражданскими и офицерами.


    Когда мимо него проходил какой-то дряхлый старик в старой и плохо пахнущей одежде, Громов вдруг очнулся, как некое животное, попавшее в свет фар машины на ночной трассе и лишь в последний момент успевшее убраться подальше, чтоб остаться в живых, схватил старика за локоть совершенно грубым образом, чего никак не ожидал ни от прежнего, ни от нового себя, и спросил:


    - Та девушка, которая работает с вами. Где она?


    - А вы, милсрадь, по какому поводу интересуетесь? – На удивление и везение Громову спокойно и непринужденно отозвался старик, мягким и плавным движением и отстранив от себя руку лоялиста.


    - Мне нужно с ней поговорить. Срочно. – Неожиданно для самого себя выпалил Громов и широко раскрыл глаза, вдруг вспыхнувшие от какого-то явившегося ему чувства необходимости; вовсе не желание, а необходимость встретиться с той девушкой двигала им в данную минуту.


    Старик с надменной улыбкой («ну что же, что же? В чем я провинился перед тобой? Откуда взялась эта надменность в твоих глазах? Я лоялист, а ты жалкое ничтожество» - могло бы промелькнуть в мыслях «старого Громова», если бы он заметил на себе такой взгляд) на лице смерил медленным взглядом Громова с ног до головы и, отрицательно покачав головой, сказал:


    - Я не думаю, что такому человеку, как вы, может быть какое-то дело до Анны Сергеевны.


    Уважительный тон и спокойствие старика вкупе с отказом в помощи вывели Громова из себя, и он, оскалившись, схватился за плечи своего близкого визави и громогласно потребовал выдать ему местоположение Анны Сергеевы, будто он был точно уверен, что старик знает, где находится девушка. В этот момент к ним подошел патруль.


    - Громов? Что ты здесь делаешь? – Послышался сухой, искаженный хрипами вокодера голос одного из сотрудников Обороны, облаченного в стандартное обмундирование и вооруженного одной лишь электродубинкой. На его плече был номер «Три-восемь-четыре». Не дав возможности Громову или старику что-либо ответить, одеяло разговора на себя перетянул второй офицер, заключенный в черную униформу с янтарными выделениями, тяжелый бронежилет и маску с тонированными глухо-серыми окулярами, вооруженный внушительных размеров револьвером, который он тотчас ловко провернул в руке, - Отставить. Что здесь происходит?


    У Громова было много вариантов, и так же неожиданно для себя, как он принял вдруг решение остановить, а позже и вовсе накинуться на бедного старика, он, пользуясь своей известностью не только среди сотрудников технического департамента, но и среди офицеров гражданской обороны, обвинил старика в том, что он непозволительно близко подошел к нему и начал выпрашивать жетоны. Оно и понятно – лоялиста не часто встретишь в таком бедном квартале. Особенно без сопровождения метрокопов. Версия выдалась весьма убедительная, и офицерщина, прихватив подставленного обманом Громова старика, быстро провела ретираду в ближайший участок Обороны с последующими истязаниями и заключением «нарушителя».


    Громов даже не успел опомниться, как остался совсем один. И правда, оглянувшись, он не нашел взглядом ни одного человека на улице, в окнах, на железной дороге, что проходила над улицей лишь частично, и даже в нескольких видимых отсюда закоулках, где обычно прячутся обездоленные участью жить при тоталитарной власти Наших Покровителей или, проще говоря, бедняки. Это одиночество волчьей пастью впилось в лицо и шею Громова, тисками сдавило его грудь и помешало дышать, ловкой подсечкой бойца подкосило его в ногах и заставило пасть на колени и… расплакаться. Это было страшно смешное и до дрожи в ногах ужасающее зрелище. Никто бы не понял Громова, если бы увидел его в таком состоянии. А особенно те, кто знают его довольно давно. Лоялист в дорогом деловом костюме стоит на коленях посреди одной из беднейших улиц города и плачет, как маленький ребенок.


    Посмеялись бы работяги с завода, покрутили бы у виска коллеги и добавили бы по горбу парализатором любившие опустить ниже плинтуса любого юниты Обороны. Но он, инженер-смотритель цеха по производству рельс, недавно получивший эту должность, оставался непоколебимым, незримо для Громова, но всё же не украдкой, а спокойным прогулочным шагом проходящий в тот момент мимо по улице. Кулаков Пётр Захарович. Он стал поодаль и принялся отстраненно посматривать за происходящим на улице, как бы не замечая это размалёванное по сему белому холсту пятно в виде плачущего на коленях Громова.


    Глава 6

    Несправедливость

    Пошел совсем легкий дождь... Создавалось впечатление, словно природа и мир человека взаимосвязаны, и что вода капает с неба в тандеме со слезами распластавшегося на коленях мужчины.


    Температура окружающего воздуха снизилась, и контур горячего тела Петра Захаровича приобрел плавающий ореол, напоминающий жар от костра, искривляющего воздух. Кулаков томно дышал и нервно озирался по сторонам, возбужденно на все глядя и не находя себе места.


    С момента, как, возможно, навсегда пропала из жизни его любимая, что он осознал лишь тогда, когда потерял ее, надзирательница, прошло не так много времени, но исполин, сердце которого с каждым мигом билось все чаще, словно взбунтовавшееся от того, что от него оторвали частичку, постепенно обретал вкус к жизни. Больше он не был тем фригидным, потерявшимся ото всего человека, смысл жизни которого был утрачен. Та тоска, что он испытывал по отношению к четыреста третьей, оживила в нем чувства и эмоции, с которыми он когда-то давно потерял связь.

    И вот сейчас, когда его, вроде как, назначили важной шишкой, он, вместо того, чтобы как всегда выполнять работу, вышел на улицу и просто наблюдал, чего-то ожидая.


    — "Тухнуть на заводе? Никогда... Я столько всего пропустил, пока находился в летаргическом сне, ведомый лишь инстинктами... Но что мне делать? Должно же быть хоть что-то... Я чувствую... Вот-вот начнется!" — Думал он, и к тому моменту, как его мысль с восклицанием обрывалась, он смотрел на предплечье своей руки, волосы на которой встали дыбом от волнения. Как вдруг, где-то в соседнем переулке зашипел вокодер, сопровождаемый прелестным женским голосом, полным тревоги и отчаяния. Кулаков подошел ближе.


    — Разве у Вас поднимется рука на такую милую девушку, как я? — Придурковато улыбаясь, невинно отвечала Анна Сергеевна, и невинность ее была оправдана — она действительно ничего не сделала, просто пара сотрудников гражданской обороны имела большую страсть к девушкам, тем более таким беззащитным, совсем не имеющим очков лояльности.


    — Рука-то не поднимется... — Подобно змее злорадно проговаривал юнит — А вот член!


    — Haha. — Грязно посмеивался его сообщник, жадно наяривая свою палочку для наказаний, видимо, в предвкушении.


    — Н-нет! Умоляю! — Девушка тщетно пыталась вырваться, но руки похотливого юнита проникали во все более и более интимные зоны, и все это сопровождалось отвратительным хихиканьем.


    Первобытная ярость пробудилась в крови Петра, которая в это время просто кипела, разгоняемая метавшимся в бешеных порывах сердцем. Он двинулся в сторону юнитов.


    — Давай подеремся. Или у тебя даже толстая кишка тонка? — Проговорил Кулаков скрипучим, как двери в фильмах ужасов, голосом, попутно ударяя пару раз массивным кулаком о ладонь.


    — Ч-что за... Разберись с ним. — Холодно сказал увлекшийся женским телом юнит своему напарнику, и тот, активировав парализатор, неуверенно двинулся к разъяренному исполину.


    — Думаешь, что крутой?! Да я тебе очко разо... — Не успел выдавить из себя слова юнит, взмахнувший дубинкой в воздухе, как верткий для своих размеров гражданин всадил ему жилистый кулак в живот, даже продавливая тот на пару сантиметров внутрь, что спровоцировало акт рвоты.


    Блевотина стекала из-под маски отвратительной вязкой массой. Кулаков не терял ни секунды. Схватив руку с парализатором, он всадил тот под воротник похотливого урода, используя жидкость из его желудка как проводник электричества. Юнита замкнуло его же оружием и тот упал навзничь, дергающийся в конвульсиях. Сработала система контроля жизнедеятельности, и на место отправили отряд.


    — Какого хуя?! — Взревел юнит, что тискал грудь, хватаясь за кобуру и вынимая из той табельное, а после и наставляя то на защитника женской чести. Жертва насилия, к слову, пала на пол, с ужасом наблюдая за происходящим и не в силах что-либо поделать.


    За всем этим наблюдал Громов...


    Он чувствовал, что это его последний шанс вырваться из корпоративной паутины и снять с себя оковы единообразной, наскучившей ему жизни лоялиста. На пару мгновений он задумался: «Ради чего тогда те годы были потрачены на возвышение по лестнице классификации общественного положения? Зачем все старания сначала на фабриках, а потом в офисах? Чтобы теперь вот так всё разбить? Нет… я не…» - но он не успел разбить кубок своего триумфа над остальной чернью этого города. За него это сделал протяжный крик Анны, под действием которого стена, огородившая прежде Громова от необдуманных поступков, пала, и он оказался свободен. В его голове вдруг прекратились все мыслительные процессы. Он воззвал к инстинкту, которым так запуган среднестатистический гражданин, и что-то далёкое от природы Альянса и столь близкое дикому человеку вдруг заняло пустую нишу в его душе.


    Громов ринулся к Кулакову, словно кинутый береговой охраной спасательный круг, и закрыл его своей грудью, широко растопырив руки. До недавних пор лоялист стал бледен, как первый снег, и задрожал, словно от холода. Но не только ему было страшно в этот момент. Сжимавший в руках пистолет сотрудник тоже боялся. Боялся выстрелить, ведь пуля не только убьет лоялиста, но и погубит карьеру стрелка.


    — Сейчас сюда придет патруль… и вам всем… слышите? Вам всем будет… плохо! — Капрал, вероятно, брызгал слюной в гневе, но все же не осмеливался прибегнуть к сквернословию в присутствии высокопоставленного вельможи.


    Звук тяжелой амуниции тревожно приближался к переулку, словно акулий плавник к зазевавшемуся дайверу. Блюстители закона встали в проходе, молчаливо оглядывая происходящую ситуацию. К тому времени Кулаков, ведомый внутренним голосом и отчасти пониманием того, что Анна Сергеевна уже в относительной безопасности, взял в заложники Громова, обхватив его шею и закрыв рот рукой, чтобы тот не мог выдавить из лёгких ни звука. Все в непонимании наблюдали действительность. Кроме Кулакова — тот с аккуратностью загнанного в угол дикого зверя отступал в холодную мглу переулков, постепенно теряясь в паутине лабиринтов кошмарного сектора.

    Переулок поражал своей длиной. Беглецам казалось, что его стены постепенно сужаются к концу, но то была лишь оптическая иллюзия, причиняющая голове сильный дискомфорт. И чем дальше летел рассеянный взор, тем сильнее давили стены, и под давлением этим всё быстрее роились в голове тревожные, жгучие мысли, подобные взрывоопасному газу в падающем на океаническое дно баллоне, который вот-вот взорвётся от переизбытка паскалей. Сознанию ни того, ни другого никак не удавалось достать из восприятия действительности одну крохотную, но до невозможности омерзительную, как камень в ботинке, деталь: в конце их ждал тупик. Переулок поражал своей длиной... но хуже всего было то, что вскоре их поразят пули Альянса, и они закончат жизнь подобно миллиону других — расстрелянными у стенки.

    Лёгкие работали на износ, втягивая зловонный воздух до покалывания в районе рёбер, а пот ощущался стекающим в ботинки раскалённым свинцом, от которого ноги становились тяжелее вортигонтового ошейника. Измученные души изнывали от боли, запаха нечистот и понимания того, что все их старания тщетны, что им суждено умереть посреди стальных дверей в тесном переулке, полном отбросов и мусорных мешков. Кто бы мог подумать, что порой колючий скрип ржавых петель лучше всякой музыки, а оборванный бомж, вышедший на улицу из китайского ресторана, где работает уборщиком, выбросить сгнившие фрукты, может оказаться святым спасителем, любезно предоставившим выход из щекотливого положения.

    Когда Громов входил внутрь, в его голове промелькнула мысль о том, что всё происходящее не случайно. Не случайно, хотя бы потому что лицо со шрамом и узким разрезом глаз уже было ему знакомо. Определенно, он видел его раньше, и сейчас он вспомнил, когда. Во время одной из своих увеселительных прогулок он обнаружил этого человека идущим по улице и прижимающим к лицу кусок ткани. Остановив его, Громов заметил на его лице свежий порез, после чего сопроводил в медицинский центр, где его хорошо знала одна медичка, и попросил её оказать мужчине необходимую помощь. Несмотря на то что центр этот предназначался для лоялистов и только для них, знакомая Громова согласилась помочь, за что тот позже отблагодарил её в постели. Но это другая история, о которой, возможно, Громов будет вспоминать уже после того, как они с Кулаковым выберутся из этой.

    Глава 7

    Прозвучал выстрел...​

    Прозвучал выстрел...

    Громов вздрогнул, но устоял. Его ошарашенный взгляд упал на тело, а рука стала судорожно метаться по груди и животу в поисках раны, чтобы хоть как-то попытаться остановить кровь. Крови не было. Как и раны. Глухой звук падения отвлек Громова от поглотившего его занятия. Он увидел, как следователь Гражданской Обороны рухнул навзничь, а над его обессиленным телом, под которым медленно расплывалась красная лужица крови, стоял Кулаков. В метре от него с металлическим звоном упал однозарядный самострел, сделанный им накануне. Истошный механический хрип донесся из-под маски метрокопа, когда два товарища продолжили свой путь по железной дороге в направлении, которое указали им в ресторане. Рука слуги Альянса все еще крепко сжимала рукоять револьвера. Он свел мушку, целик и затылок Кулакова перед своим глазом и... опустил оружие. Заснул. А они ушли. Вскоре они покинули производственный сектор и взяли курс на индустриальный, потому что у Кулакова было там незаконченное дельце с одним журналистом, а Громов вызвался ему помочь, поскольку вместе безопаснее и веселее. А что до этого ада? Рабочие фабрик и заводов еще долго рассказывали друг другу о том, что кому-то наконец удалось покинуть это богами забытое место живым.

    Я прекрасно знаю, что квента должна быть написана на одного персонажа, но в этом случае прошу взять во внимание то, что и у меня, и у Манула есть вайтлисты беженцев, которые и требуются для реализации данных персонажей (Кулаков и Громов) на сервере. Посему в случае одобрения квенты прошу (просим) разрешения совместно отыгрывать эту парочку для целостности сюжета.
     
    Последнее редактирование: 7 дек 2020
  2. Ilya0408

    Ilya0408 Active Member

    17
    229
    28
    -=Были три квенты. =-

    Сколько?

    На ответ даётся тридцать секунд.
     
  3. Glen32

    Glen32 Пользователи до 1000

    53
    2.647
    83
    лайк за отсылочку на сталеваров.

    Лактионов, оживи !
     
  4. Дикий лось

    Дикий лось Well-Known Member

    24
    1.034
    78
    Хуйня какая-то)
     
  5. Дикий лось

    Дикий лось Well-Known Member

    24
    1.034
    78
    Задумка хорошая, а реализация провальная.
    Повествование средненькое. Тавтология, плеоназм, пунктуационные ошибки, большое количество воды... Короче говоря, полный набор.
    Ставлю данной работе 4.5 из 10 (ниже среднего, но читать можно).
     
    Thanos и KOTAKASI ⁵² нравится это.
  6. Олд из чата

    Олд из чата Пользователи до 1000

    81
    2.788
    83
    Манул ты ебанулся ты же половину квенты написал
     
  7. Gars

    Gars Well-Known Member

    28
    792
    78
    Самоирония, че.
     
    KOTAKASI ⁵² нравится это.
  8. -=Фербик=-

    -=Фербик=- Well-Known Member

    151
    5.935
    93
    сидят там пьяные угарают и пишут квенты
     
  9. Крабстер

    Крабстер Well-Known Member

    19
    1.255
    78
    Мне так нравится, как Мангуст пишет свои квенты. Очень здорово!
     
    KOTAKASI ⁵² нравится это.
  10. Glen32

    Glen32 Пользователи до 1000

    53
    2.647
    83
    Мангуст тут ваще не причем. Он щас в кладовке сидит без сознания, а Манул сидит за его компом и пишет с двух акков.
     
  11. Nicolae Ceausescu

    Nicolae Ceausescu Member

    3
    55
    13
    В прошлые разы я подходил к анализу квенты неправильно: спешил, не вглядывался в текст и тому подобное. Отучившись на своих ошибках, я, быть может, в этом месяце постараюсь написать развёрнутую рецензию на данную работу. Не буду разглашать первые впечатления, а сразу приступлю к "десерту". Ждите, в общем.
     
    KOTAKASI ⁵² нравится это.
  12. Бруня

    Бруня Well-Known Member

    268
    4.183
    93
    Почему я один ожидал, что Кулаков станет лоялистом, а потом женится на 403? Мне так понравилось, как она упала на колени перед работягой, я просто так и ждал, когда он тоже признается то в любви, как и она Петру. Мне понравилось, я плакалъ.
     
    Последнее редактирование: 5 дек 2020
  13. Бруня

    Бруня Well-Known Member

    268
    4.183
    93
    :oops:
     
  14. Олд из чата

    Олд из чата Пользователи до 1000

    81
    2.788
    83
    Пацаны анонс второй части про Анну и Фантома, а еще сольник про 403 с БДСМ придушением
     
  15. Бруня

    Бруня Well-Known Member

    268
    4.183
    93
    я буду с 403, она моя на веки.
     
    KOTAKASI ⁵² нравится это.
  16. PolskiSpetsnaz

    PolskiSpetsnaz Member

    0
    88
    13
    Давно читал первую главу этого произведения, поэтому дальше не стал читать. Потом долго не мог перестать кричать на граждан в Ц-4, когда они клепали рационы, а потом вовсе ушёл в фантомы.
     
  17. MrSLANT

    MrSLANT Well-Known Member

    78
    4.554
    83
    ResidentSleeper
     
  18. Sectorial Commander

    Sectorial Commander Well-Known Member

    11
    479
    48
    Я люблю Мангуста. А ещё я любил Евгения Лесных, Артёма Лактионова, Марию Лурье, Николая Смирнова, Антона Комиссаренко, негра, которого я приказал казнить без причины и Аликс Смит. Вечная память.
     
  19. Бруня

    Бруня Well-Known Member

    268
    4.183
    93
    а я
     
    KOTAKASI ⁵² нравится это.
  20. Lobshop

    Lobshop Well-Known Member

    15
    1.397
    78
    Зачем Мангуст, зачем... Моргни три раза если тебя держут против воли
     
    Thanos, KOTAKASI ⁵² и 911 нравится это.